Очередное утро в школе искусств начиналось с запаха скипидара и тоски. Кендзи Танака, студент третьего курса, ненавидел свою жизнь с методичностью профессионального мазохиста. Его картины были бездарны, преподаватели плевались, а однокурсники откровенно смеялись. Единственное, что у него получалось хорошо — это изображать на лице гримасу глубочайшего отвращения. Он практиковался перед зеркалом часами, кривя губы, морща нос, закатывая глаза так, что они начинали болеть. Это был его талант, его проклятие и единственный способ хоть как-то привлекать внимание. Но однажды на городском фестивале искусств, где его стенд с «шедеврами» игнорировали даже бродячие кошки, к нему подошла странная девушка в форме почтальона. Она молча вручила конверт из плотной черной бумаги, на котором золотом было вытеснено: «Комитет Эстетического Превосходства. Персональное приглашение».
Внутри лежал листок с единственной фразой: «Покажи нам свое истинное отвращение, и мы покажем тебе наши трусики». Кендзи решил, что это розыгрыш, но адрес в конверте вел в заброшенное крыло старой ратуши, где пахло ладаном и старой пылью. Внутри его встретили три фигуры в длинных плащах, скрывающих лица. Они представились как «Судьи Вкуса» и объяснили, что наблюдают за ним уже год. Его талант к отвращению — не шутка, а редкий дар, способный пробивать брешь в реальности. Оказывается, мир держится на тонкой эстетической гармонии, и самые сильные эмоции — отвращение и похоть — являются двумя сторонами одной монеты, ключами к «Изнанке». Судьи предложили сделку: за каждое успешно продемонстрированное чувство омерзения перед специальным артефактом — «Зеркалом Истины» — он будет получать доступ к «Сокровищнице Стыда», где хранятся предметы, способные вызывать абсолютное желание. Звучало бредово, но когда он впервые скорчил рожу перед зеркалом, стекло пошло рябью, и из него выпали кружевные трусики, расшитые рунами.
Кендзи быстро понял, что вляпался в дерьмо по самые уши. «Сокровищница» оказалась не просто коллекцией белья, а хранилищем фрагментов душ знаменитых художников, поэтов и музыкантов, запечатанных в интимные предметы одежды. Каждые трусики давали ему часть чужого таланта: надев одни, он начинал видеть мир как Ван Гог, другие — слышать музыку сфер, как Бетховен. Но плата была чудовищной. Чтобы активировать предмет, нужно было не просто изобразить отвращение, а пережить его настолько глубоко, чтобы чуть не вывернуть душу наизнанку. Судьи подкидывали ему задания: съесть червивый суп, поцеловать прокаженного, нарисовать портрет собственной матери в гробу. С каждым разом грань между притворством и реальностью стиралась. Он начал видеть лица людей как гниющие маски, запах цветов стал вызывать рвотные позывы, а прикосновение к коже другого человека ощущалось как ожог кислотой. И чем сильнее становилось его отвращение, тем ярче, сочнее и желаннее выглядели трусики, выпадающие из зеркала. Он уже не понимал, где заканчивается игра и начинается его новая, искалеченная натура. Последней каплей стало задание: изобразить отвращение к самому себе, глядя в глаза девушке, которую он любил все три курса. Когда он это сделал, зеркало треснуло, и из него вывалились не трусики, а ее отрезанная коса, перевязанная лентой. Судьи рассмеялись и сказали, что теперь он готов к финальному экзамену — нужно вызвать отвращение у самого «Зеркала Истины», чтобы оно лопнуло и выпустило наружу все, что в нем заперто. Но для этого ему придется сделать нечто, что сломает его окончательно: показать зеркалу свои собственные трусы, обнажив не тело, а душу, которую он уже успел превратить в сточную канаву.
